Поломанный

Соседями по палате оказались обычные, безобидные шизики. Справа от меня на койке сидел грустный дедуган и энергично жевал ус. Неожиданно он проявил ко мне интерес.
– Вас, простите, как зовут?
– Лёха.
– Меня Александр Николаевич. Очень приятно. Алексей, простите великодушно мне мою назойливость, но ответьте мне честно. Вы дрочите?
– Случается, – несколько удивился я.
– Это прекрасно! – воскликнул мой собеседник, энергично потирая руки. – Мы можем быть полезными друг другу. Знаете, раньше мне казалось, что дрочка – это очень личное. Но с годами я стал понимать, что прилюдный онанизм как примат самообладания над имением социально полезен. Дрочизм, как я его называю, позволяет вырваться из тисков комплексов личности, это – демонстрация всеобщего равенства, что есть основа социализма. А в единоличном онанизме есть что-то кулацкое. Вы не находите? Я всегда мечтал дрочить во всеуслышание, с трибуны, на благо народа. Но оказался здесь и теперь ищу единомышленников. Рад приветствовать молодую смену. Лицо у вас, знаете, такое откровенно гуседушительное.
Я, честно говоря, особой радости не испытал и только кивнул. Социал-онанист внезапно умолк и ушел в себя. Через минут десять он оттуда вернулся.
– А случалось ли вам дрочить неистово, пламенно, но безответно? Случалось ли вам, милостивый государь, стоять на коленях перед женщиной, дроча, в ожидании ответного жеста?
– По моему глубокому убеждению, – согласился я принять витиеватый тон старичка, – мужчина, конечно, может встать перед женщиной на колени, но только для того, чтобы посмотреть, хорошо ли выбрита у неё пизда.
– Истину глаголете, любезный, однако я, грешный, будучи однажды после пивка в гавно, не вынес этого ожидания, упал на колени и подарил одной особе восхитительный оргазм ручной работы. Показал, как надо, а потом пять лет отвязаться не мог: упрашивала елозить её до мозолей на клиторе. А сама ни при мне, ни без меня на меня – никогда. В отношениях всегда так: кто-то истинно дрочит, а кто-то лишь позволяет на себя дрочить.
Умолкал он также резко, как и начинал говорить.
– А ведь у меня тоже была история любви, – продолжил он вдруг после десятиминутной паузы, – Обожавшая меня женщина битый час рассказывала мне, какой я талантливый, интеллигентный, скромный, и как ей приятно на меня во всех отношения положиться, а я ей в руку свой стоячий хуй положил и попросил вздрочнуть. Не поняла… Хотя вскорости мы, как пишут в любовных романах, и оказались по разные стороны одного гандона, но никогда она не смирилась с тем, что рукоблудие для меня – это святое… Она, представьте, была сама невинность, правда, не везде. Зато срала часто, как попугайчик, на это я и клюнул, знаете ли. Такой потенциал! И самое прискорбное, что в жопу не давала, и ей, как поломанный принтер, только бумагу портила. Я пытался втолковать, что анал с женщиной укрепляет устои общества, как доминанта мужского начала, но всё было бесполезно. Ничего укреплять она не хотела, ни раком, ни боком. На немешаной глине анального антагонизма мы тогда и расстались.
Я молчал, как ахуевший плов.
Тем временем начали просыпаться остальные обитатели палаты.
– Александр Николаевич, голубчик, ёб твою мать! А не исполнить мне в это чудное утро партию Ленского из оперы «Евгений бля Онегин»? – ещё один грязноватый сосед с хрустом расправил свои гигантские мослы и потянулся.
– Избавьте, Федор Никодимыч. От вашего пения у меня яички судорогой сводит и глаз дергается, – и, повернувшись ко мне, тихо пояснил, – Это – кочегар Федя. Он трезвый попал случайно в театр, свихнулся и решил, что он оперный певец. Такова великая сила искусства. С утра, пока успокоительного не получит, всегда поёт. Но, как видите, пролетарием из него так и брызжет, никакая шизофрения не помогает.
– Я тоже однажды сходил в Большой по-маленькому, – подал голос абсолютно невменяемый третий сосед, который всё время поедал что-то виртуальное.
Вдруг Федя прокашлялся и взревел раненным маралом:
– Куда, куда вы нахуй удалились? Приди, приди, желанный друуууг…– но тут же осёкся, – Нет, все же этот Чайковский, Петр сука Ильич, махровый был педрила, не буду я это петь.
– А вы спойте про золотые дожди коричневых звёзд, – оживился на койке возле окна знакомый уже мне человек-гавно. Такая фекалия, в общем-то, есть в любом коллективе, просто она умело мимикрирует под здоровую личность, под начальника там или главбуха, а тут товарищ всё осознал и ничего не скрывает. Удивляюсь, у нас – как честный человек, так сразу ебанутый. А вот целые коллективы имени говна и министерства поноса почему-то ни у кого не возникает желания упечь, их переименовывают в полицию, повышают зарплату, боятся и ублажают.
– Полноте, батенька, – Александр Николаевич успокаивал возбудившийся кал. – Третьего дня вы Федоровых песен про копрофилию наслушались и из моей утки позавтракали. А в вашем случае, это уже каннибализмом попахивает. Будет вам…

Египетские ассы
Далекие 50-е годы. Хищное око израильских сионистов и мирового империализма недобро моргает на Египет. Истинный друг всех арабов СССР решает снабдить своих прогрессивных друзей прогрессивной техникой и
высылает им корабли, полные МиГ-15. Через некоторое время после прихода кораблей и отбытия в Египет группы натренированных в СССР египетских летчиков из Египта раздается крик: «Вы шлете нам неисправные
бракованные МиГи! Летчики с трудом на них летают!» У нас, естественно,возбуждение, требования снять к чертям собачим директора Комсомольского авиазавода, но охладевают и решают послать в Египет специалистов и заводского испытателя.
Приезжают на аэродром. Летчик, бывший фронтовик, матерится: «Да что же вы несете… да у нас же любой летчик на МиГе… Да что у вас за летчики… Да я вам сейчас класс покажу…». Подходит к самолету, запрыгивает, стартует и взлетает. Обещанный класс в воздухе не происходит и полет выглядит как-то бледно. Египтяне на земле пищат от радости и торжествуют. Приземление. Летчик вылезает из самолета, садится
прямо на бетон и закуривает. Потом задумчиво произносит: «Беру свои слова о ваших летчиках обратно… Летать на самолете в заводской смазке и с узлами, заблокированными в транспортировочное положение, это надо уметь…»
Оказывается, простодушные арабы сняли пару фиксаторов, что уж явно бросались в глаза, а остальное оставили так. Смазку, изоленту, стопоры -все оставили как было. И ведь летали!!! :-)
(с)

ДОКОЛЕ!?

ДОКоЛЕ?
img]pit.dirty.ru

В начале было осознание себя и окружающего. Когда свет истины этого мира вошел в их сердца, смогли они породить слово.
— Кто ты, пришедший?
— Я тот, кто имел форму, но потерял ее, чтобы войти.
— Мог ли избежать этого?
— Да, но постиг бы другое, пойдя Путем иным.
— Ты счастлив?
— Счастье в служении, вопрошающий.
— Счастье, в принятии.
— Ты рассуждаешь как тот, кто не имел формы. Кто ты?
— Я тот, кто был для иной жизни, но пришел сюда, дабы служить жизни этой.
— И я пришел сюда. Возможно ли нам быть вместе?
— Это сложно. Тот, кто свел нас вместе, полагал, что да.
— Ты полагаешь иное.
— Да. Я произошел из жизни и суть моя разнится с твоей сутью. Ибо ты сейчас от почвы, я же прошел перерождение и базис схожий с твоим утерян мною.
— Да. У нас разные сути. Но покинуть это место сам я уже не в силах.
— Равно как и я.
— Мы не постигнем совместной гармонии.
— Нет.
— Сойдемся в битве?
— Да.
И начался бой. Силы их были равны. Но как и всякая война, этот бой закончился поражением для обоих.
Тот, кто принял их, исторг из своего мира.
Ибо нельзя быть вместе молоку и огурцу.

Всем Спокойной Ночи !!! Добрых Снов !!!