Посвещается всем мечтателям, так же и мне и тем кто парит над...
Служебное собаководство — довольно шаткая стезя
для тех, чей пыл и благородство
в рутину запихнуть нельзя.
Немало есть собаководов,
готовых до скончанья дней
собачьих пестовать уродов,
в надежде сделать их умней.
Но мне всё грезится, однако,
за тусклой псовой чередой
небесной прелести собака
с горящею во лбу звездой.
Не бультерьер и не борзая,
не вырожденческий мастиф,
такой породы я не знаю:
собачий ангел, греза, миф.
Бульдога жирного пиная,
уча овчарку прыгать ввысь,
я беспрестанно проклинаю
мою бессмысленную жизнь.
И страстной думой изнурённый,
я будто и не человек,
а, в сучку дивную влюблённый,
всех в мире кобелей генсек.
Вот важным и степенным шагом
вдоль низких буксовых аллей
над живописнейшим оврагом
бок о бок я гуляю с ней.
Вот на лужайке, чинный, гордый,
лежу с любимой рядом я
и прижимаюсь толстой мордой
к жемчужной шерсточке ея.
А сам смекаю потихоньку
своей собачьей головой,
как развернуть её легонько
и в попку нос потыкать свой.
И вдруг сменяется картина — я сучку дивную покрыл
и, как последняя скотина,
червя ей в розу злобно врыл.
И в голубых овальных глазках
на милой мордочке её
я вижу трепет, негу, ласку...
Нет! Мы, собаки, — не зверьё.
Мы богоравные созданья,
куда равней, чем человек!..
Но вдруг я вижу сквозь рыданья,
что не собачий я генсек,
что я не крою на полянке
сучонку дивную мою,
а в пивняке, в разгаре пьянки,
на четырёх костях стою.
И человечица, ругаясь,
меня пытается поднять,
и чьи-то дети, ухмыляясь,
лепечут: "Не позорься, бать".
И я бреду, судьбе покорный,
в свой тесный человечий дом,
на свой бесхвостый зад в уборной
взирая с болью и стыдом.
Браво, Перикл! Понятно, что эти стихи написаны вами в минуту горького раздумья о судьбах ваших сирых братьев меньших. Здесь чувствуется тревога за них, сожаление, несбывшиеся надежды..
Как то им жить дальше? Что будет с ними, если в трудную годину Вас не окажется рядом?..
Комментарии
Служебное собаководство — довольно шаткая стезя
для тех, чей пыл и благородство
в рутину запихнуть нельзя.
Немало есть собаководов,
готовых до скончанья дней
собачьих пестовать уродов,
в надежде сделать их умней.
Но мне всё грезится, однако,
за тусклой псовой чередой
небесной прелести собака
с горящею во лбу звездой.
Не бультерьер и не борзая,
не вырожденческий мастиф,
такой породы я не знаю:
собачий ангел, греза, миф.
Бульдога жирного пиная,
уча овчарку прыгать ввысь,
я беспрестанно проклинаю
мою бессмысленную жизнь.
И страстной думой изнурённый,
я будто и не человек,
а, в сучку дивную влюблённый,
всех в мире кобелей генсек.
Вот важным и степенным шагом
вдоль низких буксовых аллей
над живописнейшим оврагом
бок о бок я гуляю с ней.
Вот на лужайке, чинный, гордый,
лежу с любимой рядом я
и прижимаюсь толстой мордой
к жемчужной шерсточке ея.
А сам смекаю потихоньку
своей собачьей головой,
как развернуть её легонько
и в попку нос потыкать свой.
И вдруг сменяется картина — я сучку дивную покрыл
и, как последняя скотина,
червя ей в розу злобно врыл.
И в голубых овальных глазках
на милой мордочке её
я вижу трепет, негу, ласку...
Нет! Мы, собаки, — не зверьё.
Мы богоравные созданья,
куда равней, чем человек!..
Но вдруг я вижу сквозь рыданья,
что не собачий я генсек,
что я не крою на полянке
сучонку дивную мою,
а в пивняке, в разгаре пьянки,
на четырёх костях стою.
И человечица, ругаясь,
меня пытается поднять,
и чьи-то дети, ухмыляясь,
лепечут: "Не позорься, бать".
И я бреду, судьбе покорный,
в свой тесный человечий дом,
на свой бесхвостый зад в уборной
взирая с болью и стыдом.
Как то им жить дальше? Что будет с ними, если в трудную годину Вас не окажется рядом?..